В моей профессии есть кое-что особенно любимое – групповые супервизии. Рабочее обязательство про радость и увлечённость, а не про тяготу обязанности, потому что я психолог и должна посещать их, чтобы поддерживать свою профессиональную адекватность, критичность и тому подобное и так далее.
Групповая супервизия – пространство, в котором мне с одной стороны удаётся сосредоточиться на себе, а с другой, присутствовать в группе и совместно с коллегами погружаться в историю терапевтического случая, плыть по ней и создавать прекрасные эмоциональные фигуры. С поверхности всё выглядит так, будто бы мы, участники супервизии, всего-то рассматриваем клиентские случаи, помогая друг другу разобраться в сложностях. Однако я всякий раз погружаюсь в собственные глубины. Ни одна супервизия не похожа на другую. Всегда по-новому, группы удивляют и вдохновляют меня.
Феноменологические супервизии – мой, пожалуй, самый излюбленный уголок диалога с самой собой. Я участвую в них третий сезон подряд. Начинаем осенью, заканчиваем весной, а всё лето я скучаю и жду: ну, ну, ну, когда же, когда!
И вот, наконец, я дождалась октября – начали.
Поработали тепло, камерно, искренне и честно. А потом со мной случилась одна из самых беспокойных и муторных ночей. Хотя с тех пор, как закончились бесконечные +30, и я вернулась под утяжелённое одеяло, дурной сон для меня редкость. Стоит уточнить, что со сном у меня отношения интересные, скажем так, трудоёмкие. Хотя утяжелённое одеяло в значительной мере их облегчило.
На утро я проверила в фитнесс-браслете сводку за ночь. Было зафиксировано несоразмерно большое количество лёгкого сна относительно глубокого. Такое со мной бывает летом, когда нет одеяла: мне ничего не снится, одна лишь физическая маята в ожидании конца ночи. А тут пожалуйста, я вновь болталась на границе, не в силах ни отдаться сну, ни быть наяву.
С первых минут пробуждения я вспомнила, как это, когда я не погружаюсь в сон. Вместо бодрой ясности – туман, в глазах невидимый песок, а все мысли устремлены к нерешаемой задачке: как бы так сделать, чтобы ничего сегодня не делать, что бы такое выпить или съесть или к кому бы обратиться, чтобы прекратить своё мучение и уже либо доспать недостаток, либо окончательно проснуться.
Я бродила по квартире – натурально сомнамбула. На автопилоте совершала привычный быт: умывалась, завтракала, подготавливала обед и перекусы, гладила одежду, чистила зубы и прочее. Затем вдруг замерла с банкой протеина над чашей блендера, и хорошенько задумалась. А ведь это всё прям как вчера на супервизии! Я не сумела сдаться сну, а теперь не в силах предаться жизни.
Накануне, вникая в случай из практики коллеги, я внутренним взором разглядывала загадочную фантазию о терапевтической паре. Встретились два вихря, каждый в своём вращательном движении. У них разные скорости, непохожие цвета, да и содержание явно отличное. Вроде бы, вихри близко-близко, крутятся и крутятся, задевая друг друга, но всё никак не могут повстречаться. В одном они схожи: оба закручиваются об свою ось в бесконечном, беспомощном движении к самим себе.
Я назвала эту сцену совместной разделённостью и разделённой совместностью. И как же часто она разыгрывается в терапевтических отношениях! Едва ли реже, чем первичное знакомство и налаживание связи и альянса.
И я, и клиент бываем охвачены цепкой беспомощностью. Мы захвачены собственной бесплодностью врасплох – как водится, одновременно. Диалог рвётся, и уже непонятно, кто кого слышит, себя ли, другого ли. И слышит ли вообще?
Реляционный психоанализ делает терапевтической паре увлекательное предложение: совместно сновидеть. В теории Уилфреда Биона это означает не спать, но грезить – мыслить мысли, являющиеся мне, будь то из прошлого сна или из настоящей встречи с другим человеком, прямо здесь и сейчас.
Как и для ночного сна, чтобы сновидеть, мне потребуется некое действие по бездействию. Проще говоря, мне нужно сдаться, обмякнуть и соединиться с происходящим. Но что, если я тот самый вихрь, сам на себя изолировавшийся?
Подобно тому утру после супервизии: если я вихрь, я устремлена к своему недосыпу. Я думаю о нём, чувствую его, как-то отношусь к нему, что-то хочу с ним поделать и надеюсь на чудо, могущее устранить его. В общем, я борюсь, выстаиваю, выдерживаю – я сражаюсь с недосыпом в то самое время, пока очередной день моей жизни управляется автопилотом.
Я выхожу из дома и еду в кабинет. За день мне предстоит увидеться с тремя-четырьмя людьми, но, если я всё ещё вихрь, повстречаюсь ли я с ними или не сумею оторваться от самой себя?
И тогда мне в голову приходит идея, что пора сдаться. Я бессильна изменить то, что, скорее всего, сегодня буду менее тёплой, не такой приветливой, как хотелось бы, иногда заторможенной, не разгляжу в рассказанных мне историях великолепных связей и ещё десятки неприятных эффектов недостатка сна. Сдавшись себе, уступив страданию и/или борьбе за чудесную концепцию меня как терапевта, я постараюсь быть с тем, кто придёт ко мне в кабинет. Возможно, это приведёт последнего к разочарованию во мне, а, возможно, мы вместе заглянем в какой-то очень важный общий сон.
Пример с недосыпом довольно прост. Помириться с ним не так трудно в сравнении с переживаниями в отношениях с людьми. Иной раз колючие узы пеленают нас без шанса на лишний вдох. Мы замираем или взвинчиваемся, растеряв разумность.
Когда мой вихрь взметнулся от соприкосновения с другим, я могу сослепу всё перепутать. Попросту решу, что бессильна я не перед собой – а перед другим. Сдаться же другому сродни поражению. Последствия здесь, в зависимости от личной истории завихрившегося, порой представляются исключительно катастрофическими: от перевариваемого отверждения до недозволительного унижения. Это происходит и с нами, терапевтами, и с нашими клиентами.
Тем временем, автопилот продолжает функционировать – даже в отношениях, даже в терапевтических. Вроде бы работаем и делаем всё, как надо, но чаще размышляем о себе, чем поддаёмся общему течению. Нам не снятся совместные сны, а мысль вроде: «это клиент ещё не научился отпускать и сновидеть» соблазняет меня, уводит в вихревых потоках всё дальше и дальше от честного взгляда на себя.
Мы вихримся и работаем. Обмениваемся словами, но не разговариваем, потому что я боюсь тебя, а ты боишься меня. При встрече с тобой я завертелась об свою боль, как и ты вихришься о свою боль изо дня день. Но так ли верно мы определили, кого именно стоит бояться?